2007-1-1-5m

Марк Шагал (1887-1985)

shagal

Марк Захарович Шагал родился 7 июля 1887 года. Мертвым. С трудом акушерка вернула его к жизни, и Шагал всегда помнил – он мог бы и не жить. Тот, кто хочет понять этого художника, должен отчетливо представить себе холмистый Витебск того времени с обилием церквей и синагог, Витебск, уничтоженный потом, который И.Репин сравнивал с Толедо. Должен знать родословную Шагала – отца, всю жизнь проработавшего грузчиком в селедочной лавке, всегда утомленного и озабоченного, но обладавшего «взволнованно-молчаливой и поэтической душой», мать – замечательную рассказчицу, деда, торговца скотом, в чьем доме висели коровьи шкуры, казалось, моливших небо об отпущении грехов своих убийцам (отношение к животному, как к жертве, искупающей грехи человека, определит многие черты творчества Шагала). И всю вереницу дедушек и бабушек, дядей и тетей, парикмахеров, портных, учителей в хедере, канторов и знатоков библии. Шагал, не смотря, на обстоятельства своего рождения, прожил удивительно долгую жизнь – 98 лет. Жил и работал в Москве, Берлине, Париже и Нью-Йорке, имел успех и даже славу, но всегда оставался самим собой, поскольку, по сути, писал свои картины об одном и том же – о своем детстве и своей вере….
Есть такая мудрость: идти вперед нужно с лицом, обернутым назад. Это про Шагала.

Картины Шагала можно читать. Это тем более странно, что искусство всего ХХ века как раз боролось с литературностью живописи. Но посмотрите на его работу 1911 года «Я в деревне». Ее основная тема – противостояние и связь человека и животного. Эту связь Шагал выразил и самым непосредственным способом – протянув новую линию, соединяющую зрачки персонажей. Справа голова крестьянина в картузе и с крестиком на шее, слева, кроткая морда коровы (с такими же бусами как у человека, но без креста) в которую вписана сцена доения – знак жертвенного служения человеку. Внизу дерево, но вырастающее из человеческих рук, вверху фигура косаря (жнец = смерть) пересекающая линию, соединяющую человека и животное. Завершается композиция куполом церкви и витебскими домиками, стоящими прямо и перевернутыми вместе с женщиной куда – то зовущей.

Главные «смыслы» картины включены в треугольники песочных часов, в которых время течет вечно, замыкаясь в мотив круга – солнца и разорванного круга – месяца. Да, картины Шагала можно пересказать, но как убого выглядят эти слова по сравнению с тем «парадом ассоциаций», который вызывает работы художника. И он сам, создавая одну из самых известных своих картин «Смерть», задавался вопросом: «как написать улицу психологично, но без литературы, выстроить улицу, улицу черную, как смерть, но без символизма» – иначе говоря, сделать психологию, и символику органическими свойствами самой пластической речи. Так и родилось его великое искусство – на пересечении слова и мысли, мазка и линии, мечты и реальности, хаоса и гармонии, стремлении рассказать и дать почувствовать...

С конца ХVIII в Витебск стал одним из главных центров хасидизма («хэсэд» на древнееврейском означает «милосердие», «любовь», а «хасид» обычно переводится как «любящий Бога»). Наследник древних верований и средневековой каббалы, хасидизм во многом противостоял официальной религии с ее начётничеством и духом уныния, порожденным веками рассеяния и угнетения. Он говорил на языке понятных народу притч, повествовательных и метафоричных, учил, что Бог проявляется в ОБЫДЕННЫХ вещах, что ему угодны не рассудок, а чувство, и не уныние, а радость, и что познать его дано только взволнованной душе. Хасидская легенда гласила: Бог создал мир в виде сосуда, наполненного благодатью, не выдержав которой, сосуд разбился, но все разлетевшиеся в стороны осколки продолжают нести в себе частицы божественного света и добра… Их, и отыскивал Шагал в самом обыкновенном, с поражающей друзей способностью удивлять обычным вещам, как будто он «только что воплотился». Редкий дар ощущения предметности, причем особого рода (говорят, что в театре, расписанном Шагалом, как-то по особенному чинно молчат стулья, а актеры носили «одухотворенный и тончайший лапсердак») при котором пойманная «бабочка жизни» не теряла пыльцы.

Соприкасаясь со всеми направлениями авангарда, от фовизма до кубизма, Шагал оставался редко обособленным от них не только кругом образов почти не выходящих за пределы Витебска, но, в первую очередь, пониманием искусства как «выражением состояния души», стремлением к демонстрации чуда скрытого за привычным распорядком вещей. Он вообще мечтал быть «достойным бытия». Как вам такая задача? Мне кажется, ее можно решить, только шагая по земле, или взлетая над ней, но без всяких приспособлений и не высоко. Как на картинах Шагала.

У современных бардов Иващенко и Васильева есть песня о дворнике Степанове. Он хотел, оттолкнувшись от земли детской ногою, воспарить метра на два, на три. Не более, «чтоб с непривычки не стучало в ушах. Но и не менее, поскольку хочется летать…».

sq_bl Сергей Пухачев.

Оставить комментарий